В ублюдочном накопителе для вылетающих работает один автомат по продаже кока-колы и сладостей и один кафе-лоток с точно таким же ассортиментом. Больше ничего нет, и если тебе надо ждать не час, как нам, а больше – один хуй не пойдёшь ты в дьюти-фри, не купишь себе магнитик с жёлтым крестиком на синем фоне, не залакируешь самолётное пиво дешёвым виски, нет, будешь сидеть здесь и пялиться в телевизор. На котором безостановочно крутят чёрно-белый учебный фильм про укладывание парашютов

Ощущение, что ты пешка в какой-то злокозненной шведской игре.

* * *

Я в Лондоне по делам. Это не то, чтобы проконтролировать движения голубых фишек в одном из небоскрёбов Сити, и не выпить чайку с кем-нибудь там в суши-баре, но дела вполне себе важные, и о них – ни слова.

Вечером первого дня я встречаюсь со своим старинным другом Фердинандом, подающей надежды звездой новой европейской политики, помощником депутата Европарламента и будущим жителем столицы единой Европы Брюсселя. Пока Ферди приходится довольствоваться жизнью в одном из престижных кварталов центрального Лондона. Ферди закончил Оксфорд, читал в оригинале Гоголя и вообще говорит по-русски настолько блестяще, что знает, чем мудак отличается от гондона.

Мы выпиваем дежурную пинту в одном из пабов в районе Вестминстерского аббатства, и Ферди ведёт меня лондонскими тропами, известными ему одному.

- Сейчас я тебе покажу то, о чём я почти никому не рассказываю, - говорит он мне, заводя под мрачный свод одного из приделов аббатства. Мы заходим во внутренний дворик с пряничными домиками, цветами в окнах, и взлетающей башней Биг Бен на заднем плане. – Вот, это – моя школа. Я здесь учился.

Я обомлеваю и понимаю, что это вряд ли просто «элитно-эксклюзивная школа класса люкс в центре столицы».

- Это, - продолжает Ферди. – Одно из самых старых и чтимых образовательных учреждений Британии. Как Итон, но не Итон. Эту школу основали в двенадцатом веке, правда, потом закрыли, и открыла её уже Елизавета. Первая, конечно.

Иллюстрацией на одном крыльце появляется бюст со знаменитыми кудрями, некрасивым лицом и потомственной статью, доставшейся от папы Генриха. На стене – списки с именами премьер-министров, окончивших Вестминстер скул.

- Ну а ещё, - Ферди мнётся. – Знаешь певицу Дайдо? Наша выпускница. А Мика, певец теперь известный? Мы с ним вместе в хоре пели, когда у меня был такой (Ферди пищит дискантом) голос. Странный был парень, ни с кем не общался, но толк из него, как видишь, вышел.

Мы с Ферди идём закрепить впечатление в паб «Красный лев», что в двух шагах от Парламента. Все пьющие – в галстуках. Выясняется, что то домашний паб депутатов, сюда они бегают выпивать во время скучных чтений и, наблюдая их трансляцию в прямом эфире, несутся обратно, чтобы проголосовать в нужный момент. В туалете – автомат по продаже презервативов. Я так и представляю, как во время принятия очередного акта о дополнительной ставке налога на выращивание домашнего табака, брутальный консерватор кладёт глаз на инфантильную лейбористочку.

* * *

В пятницу вечером на улице Брик-лейн было также людно, как если бы День Города совпал с 9-м мая. Эмигрантская молодёжь со всех уголков Европы, преимущественно Восточной, побросала свои работы и учёбы, высыпала на улицу и шумно кучковалась. Огромные площадки со столиками и барными стойками не были пределом. Зажав в одной руке пластиковый стакан с пойлом, отчаянно жестикулируя другой, я шёл вместе с Викой, своей знакомой, и девушкой из Польши, имя которой я уже позабыл, и встречал всё новых и новых друзей Вики. Они были то из Польши, то из Испании, стабильно вторым вопросом после вопроса об имени был «откуда ты». На Гданьск я отвечал Лехом Валенсой, на Бильбао – «Атлетико», сам представлялся московским жителем, чтобы не усложнять. Сумбур царил повсеместный, кто-то неподалёку раздувал косячок, кто-то пел, подваливший неожиданно парень в футболке Бэтмена рассказал, что в обычной жизни он банкир, но после еженедельного закрытия лондонской фондовой биржи он топит свой костюм в платяном шкафу и несётся что есть сил на Брик-лейн смыть ряску и погань душной атмосферы Сити.

Потом мы отправились в гости к польскому юноше, выбравшему себе квартиру прямо на этой улице, там из-под одеяла торчали чьи-то ноги, в крохотной комнатке играл диджей, а на скатерти были разложены орехи и пивные банки. В квартиру мы явно зашли всего лишь отметиться, и все поехали ещё в какой-то клуб, а я, измотанный утренней беготнёй, отправился домой на родную Бентинк-стрит.

* * *

На следующий день, вечер, впрочем, я был увлечён Викой к её друзьям в далёкий паб в далёком районе Хокни. После промахов, совершённых неверным выбором маршрута автобуса, после шествий пешком, после созвонов и уточнений мы, наконец, оказались в совершеннейшем локал пабе среди спальных избушек. В совершеннейшем громыхала музыка, было весело, пьяно и исключительно свойски. Я взял себе эля. Потом мне начало казаться, что что-то здесь не так. Что-то не то, чтобы резало ухо, но мелькало в глазу – точно. Была какая-то недосказанность в происходящем. Потом понял. Рядом с нашим столиком стояла коляска с ребёнком. Счастливые и хмельные ухари-родители, раскачиваясь, подошли к ней, вытащили грудное дитя на тьму Божью, поцеловали в лобик и пошли заказывать ещё тёмненького.

* * *

Матч Россия-Греция – всё же не из той породы футбольных боёв, которые смотрят толпой, в которой мужчины чертыхаются, а женщины повизгивают и в воздухе висит звенящее напряжение, разрывающееся неожиданным голом, как замороженный пузырь с водой. В пабе «Lamb And Flag» людно, но внимания на телевизор никто не обращает, там даже звук выключен. Все заняты общение и обсуждением наболевшего. Дождливой погоды, например. Туристы из Испании, не ведая, что их ждёт на финише чемпионата, шумно строят планы на завтрашнюю поездку в Гринвич. Бармен пытается понять, что от него хочет шотландец с заплетающимся языком. И только я ёрзаю на барном стуле, выпрямившись и нервно сопровождаю глазами перелетающий по полю мяч. В момент, когда Костя Зырянов протыкает ворота и меняет счёт на табло, я подпрыгиваю, стул раскачивается и монотонное зудение паба прерывается моим коротким победоносным воплем. Звук выключен и сцена поистине немая. Все смотрят на меня. Через какое-то время понимают, в чём дело и плёнка снимается с паузы. И только пьяный шотландец спрашивает:

- Ты из России что ли?

Я радостно киваю.

- О, я жил в Москве в начале девяностых. Весёлое время было! Я тогда работал консультантом для одной о-очень крупной компании.

Я округляю глаза.

- Да вообще, всё это ржака была невероятная. Два парня из кей джи би вынесли бабки в коробках из того знаменитого здания кей джи би на какой-то, я уж не помню какой, московской площади. Потом отвезли эти бабки в другое здание и назвали всю эту хуйню – «Менатеп»!

* * *

И всё-таки Лондон – натуральный центр мира. Ночь-полночь. Я сижу у высокого столика, вынесенного за пределы кофейни. Рядом со мной сидит мясник, он работает на Смитфилдовском рынке. Рынок – прямо перед нами. Мясника зовут Стилян, и он румын. Что не мешает ему говорить по-испански. Я отвечаю итальянским, слегка помогая себе английским. Стилян ребром своей широкой ладони бьёт по столу. Так он показывает, как каждый день рубит мясо. Я говорю, что занимаюсь televista. Он оттопыривает нижнюю губу и кивает. Мы заказываем ещё по эспрессо.