Vladimir Raevskiy (adibas) wrote,
Vladimir Raevskiy
adibas

БОЛЬШАЯ ПЕРЕМЕНА

Выкладываю очерк, прочитанный мной на 17-м *.txt

БОЛЬШАЯ ПЕРЕМЕНА


You should be the change you want to see in the world. Если хочешь поменять мир, меняйся вначале сам. Это сказал Махатма Ганди. И его слова, “be the change” я слышал в течение нескольких дней очень много раз. Постоянно. Be the change, be the change, be the change. Это был слоган Всемирного Конгресса Молодёжи, а я был его участником. Аккредитованным корреспондентом.

Августовским вечером 2005-го года я, и еще несколько сотен участников стран эдак из восьмидесяти, приехали в кампус университета города Стирлинг, чтобы за несколько дней решить все мировые проблемы. Или, по крайней мере, поговорить об них.

Проблем к августу две тысячи пятого назрело прилично. 

Следующие десять дней мы постоянно собирались и, клятвенно обещая to be the change, обсуждали, как победить голод в Эфиопии, как остановить геноцид в Руанде, как прекратить нарушения прав человека в Северной Корее. Как очистить грязные реки и перестать жечь покрышки. Взяв в качестве рубежа две тысячи сто какой-то год, молодые идеалисты даже составили план. Так, к этому времени, палестинцы должны были присылать евреям подарки на Хануку, северные корейцы – слушать рок-н-ролл, эфиопские дети вкушать гамбургеры, а свердловские – ловить в Исети стерлядь и щуку.

Некоторые в это верили. Я спокойно снимал репортажи и наблюдал за самым пёстрым сборищем моих ровесников, которое я мог представить…

Итак, в первый же день, в аэропорту нас встретили и, собрав всех, погрузили в автобус и повезли в кампус. Я решил бороться с расизмом и сел рядом с парнем из Зимбабве. Когда он сказал мне свое имя, я кивнул и понял, что никогда его не запомню, и, более того, не повторю.

Сзади сидела девушка из Германии. По ней сразу было видно, что она всю свою комсомольскую жизнь с чем-то борется.

- Ты из Зимбабве? – спросила девушка из Германии, сидящая сзади.
- Йес, - кивнул мой безымянный друг.
- Я читала в газете про Зимбабве. Там пишут, что президент Мугабе превышает полномочия. Что в стране назревает очередной конфликт. А ещё, что недавно произошло массовое убийство белых фермеров. Ты что-нибудь знаешь про это?
- Гхы! Ага! - сказал он так, будто его спросили, смотрел ли он «Симпсонов».

Вообще, самое сложное было не с мировыми проблемами, а с мировыми именами. Некоторые из них либо слишком сложные, как в Африке или Азии, некоторые слишком частыми, как Дженни или Викки. Я был молодым борцам за перемены плохим другом. Я их имена не помнил. Зато меня помнили все. Потому что это как, если бы югослава звали Слободан. Или кубинца – Фидель. Что тут запоминать?

В один из первых дней я перезнакомился со всеми азербайджанцами. Они были очень дружелюбными, но максимально ответственными в своём дружелюбии. При встрече азербайджанцы всегда долго трясли руку и, заглядывая в глаза, серьезно спрашивали:

- Ну щто? Как у тибя дэла? Как здаровье? Всо харащо?

Следующим вопросом по плану должен был быть: «Как жина и дэти?». Хотя видеться мы могли накануне вечером.

Один из азербайджанцев, футбольный фанат Азик, поведал, что работает оператором на общественном азербайджанском телевидении.

- Слушай, а может, если у тебя есть время, мы с тобой поснимаем? – предложил я, увидев в нем профессионала.
- Бэз праблем, Валодь, паснимаем канешна.

На следующий день меня ждало удивительное открытие. Не знаю, что это за организация такая «Общественное телевидение Азербайджана», может, они хорошие фрукты продают или дома строят, но точно не сюжеты снимают.

- Я панимаеш, Валодь, сичас болше журналист, - проникновенно говорил мне Азик, когда мы шли снимать. Получив камеру, он долго искал в ней видоискатель, пытаясь заглянуть в объектив.

Я уже понял, что к чему и расслабился. А потом, приехав в Россию, смотрел наши исходники. Мы снимали уточек на пруду. Уточки прыгали из одного конца экрана в другой, как блохи. За кадром собственной работой восхищался Азик:

- Ууу, красива, Валодя, красива палучается
- Азик, ты еще можешь общак взять, - случайно употребил телевизионный термин я.
- Хехе. Общак – это ты, Валодь, харашо сказал. Я вот кажды раз кагда гаварю «Валодя», фильм вспаминаю – «Мэсто встрэчи» – и там Валодя, и ты Валодя.

Однажды нас вывезли на автобусе на благотворительную (!) вегетарианскую (!) безалкогольную (!) вечеринку. На безалкогольной вечеринке играла готическая подростковая группа про тяжелую жизнь 15-летних. На втором этаже показывали приемы самообороны, раздавали антитабачные, антивоенные и антимясные постеры. Каждый из нас получал по затычке для бутылок. Затычки для бутылок буквально одним тычком решали проблемы с клофелинщицами. Заповедь пользователя затычки гласила: «Если ты пьешь, и решил отлучиться, заткни свою бутылку, потому что иначе тебе могут насыпать снотворного и изнасиловать». И никто, в общем прекраснодушном порыве, решил не говорить, что затычку можно достать, потом насыпать снотворного и изнасиловать её обладателя.

На конгресс приехали два туркмена. Видимо, подданные Самармурата Ниязова решили внести свою лепту в обсуждении проблем с правами человека. Один мальчик-туркмен постоянно просил у меня сигареты и говорил: «Без обид, ага?». Со вторым туркменом я однажды сидел за одним столом. Когда я выпил таблетку от простуды, он уточнил:

- Ты таблетки какие-то пьешь?
- Да, наркотики, - сказал я и засмеялся.
С каждым днём, с каждым произнесённым “be the change”, патетика росла, как ядерный гриб. Однажды я сидел в компьютерном классе и писал письмо на Родину. Ко мне подошла девушка из Южной Африки и спросила:

- Ты не хочешь подписать нашу петицию?
- Против чего?
- Не против, а за. Мы хотим, чтобы все официальные документы конгресса печатались на переработанной бумаге. Она выглядит как настоящая, а на Земле осталось очень мало лесов.
- Не хочу.
- Могу я узнать, почему?
- Понимаете, я сам пользуюсь бумагой, сделанной из этого ничтожного количества деревьев. Это будет нечестно, правда? На работе у нас общий принтер, и в нем лежит бумага из леса. И я ей пользуюсь. После этого я не могу подписывать никакие петиции.
- Но ведь ты можешь попросить свое руководство, чтобы они положили в принтер переработанную бумагу.

У меня не нашлось слов. Я представил, как я стучусь в кабинет к генеральному директору:

 - Вячеслав Анатольевич, добрый день. Вы знаете, в мире почти не осталось лесов. Вы не могли бы положить в наш принтер немного переработанной бумаги для меня?

Так, постепенно, мировые проблемы окончательно отступили для меня на второй план. Я не помню, как именно мы решили успокоить воюющую Руанду и залатать озоновые дыры. Зато помню, как напоил горилкой вьетнамца Лина, как научил двух канадцев ссать пьяным в урну и НЕ ПАДАТЬ, как пели с африканцами регги, как встречали рассвет с девушкой Эгли из Вильнюса, как играл на барабанах с индусами и подпевал им на хинди, как просил колумбийца Габриэля прислать мне дозу, как чехи пели мне «Во поле берёзка стояла», а я рассказывал им, как нужно разговаривать с пацанами со Вторчика.

И уж конечно наши петиции и декларации о том, что воевать плохо и пластиковые бутылки лучше не сжигать, не очень действуют. Несколько недель спустя в Ираке шииты начали взрывать суннитов, в Пхеньяне наверняка арестовали очередных диссидентов, криво повесивших портрет Ким Че Ира, а в городе Карабаш дышать стало явно не легче. Но со мной сидели за одним столом Зоран из Сербии и Салман из Боснии, мы курили крепкие сигареты, которыми нас угощали друзья – индус и пакистанец. Их соотечественники ненавидели друг друга и иногда выражали это с помощью нитроглицерина и автоматов Калашникова, а они… в общем, мы дружили. И это эффективнее деклараций и петиций хотя бы тем, что – всё-таки прав Ганди – перемены в мире начинаются с тебя.

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments